Ваш репетитор
 



8 (495) 540-56-76
8 (800) 555-56-76
Часы работы:
с 06:00 до 22:00


«Ваш репетитор» рекомендует:

Плахов
Александр Владиславович
репетитор по обществознанию, правоведению Образование: Московская государственная юридическая ...

Иншаков
Михаил Васильевич
репетитор по обществознанию Кандидат политических наук (2006 г.), доцент. Образование: МГУ им. М.В. ...

Калужская
Елена Викторовна
репетитор по обществознанию, философии Кандидат философских наук (2010 г.). Образование: ...

Бойкова
Дарья Валерьевна
обществознание, логика, философия Образование: МГУ, философский факультет, ...

Минаев
Евгений Александрович
репетитор по истории, обществознанию Образование: Тульский государственный педагогический ...

Сафонова
Мария Анатольевна
репетитор по обществознанию, английскому языку Кандидат экономических наук (1999 г.). Образование: ...

Барыбина
Елена Евгеньевна
история, обществознание, философия Образование: МГУ им. М.В. Ломономова, философский ...

Воронцова
Татьяна Владимировна
обществознание, литература, русский, риторика Кандидат филологических наук (МГУ им. М.В. ...



Лучшие преподаватели по обществознанию

Метлина
Екатерина Викторовна
история, обществознание, философия Образование: МГУ им. М.В. Ломоносова, философский ...

Иванникова
Екатерина Михайловна
история, обществознание, арабский Образование: аспирантура Института мировой ...

Саромсоков
Роман Анатольевич
экономика, обществознание, макроэкономика, микроэкономика Кандидат экономических наук. В 2000 году ...

Дедов
Вячеслав Алексеевич
история, обществознание, философия Образование: Православный Свято-Тихоновский ...


О моей науке

Автор: Тавризов Алексей Григорьевич.
Статья написана специально для сайта www.repetitors.info

Как известно, каждый влюблённый с удовольствием и без конца рассказывал бы во всех деталях о предмете своей страсти, не удерживай его страх потери и представления о пристойности. С любимым делом в этом смысле легче: можно без опасений дать себе волю. Не знаю, оставлю ли я в моей науке сколько-нибудь различимый след, но я её люблю и хочу рассказать о ней всем, кто захочет это прочесть.

Я заканчивал исторический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова: должен знать и, надеюсь, знаю историю фундаментально. Но заканчивал я его по кафедре этнологии: выходит, я — этнолог. Что это такое? Обычно мало кто знает; поначалу я этому от души удивлялся, а потом привык. Есть очень близкие варианты: этнография и антропология. С этим уже чуть полегче, хоть и ненамного. Всё же кое-кто знает, что это — всё, что связано с народами, культурами и их взаимоотношениями. Дальше собеседник обычно радостно выдаёт примерно такой ряд: «Мумия» и «Мумия возвращается» (или как там?..), гаремы, галлюциногенные грибы, вуду с куклами и зомби... Тут остаётся что-то одно из двух: или, улыбаясь, поддакивать и кивать головой, — или быть готовым к обстоятельному толковищу, в котором твой язык устанет раньше головы. Правда, это в большинстве случаев не грозит: выносливость слушателя иссякнет ещё раньше. Так что текст для чтения в этом отношении выигрышнее: читатель обычно бывает покрепче. Вот я и вздумал написать хотя бы немногое из того, о чём всё никак не удаётся договорить.

В самом начале хочу пересказать одну маленькую историю. Вспоминать её я не могу без глубокого душевного волнения и восхищения: лично для меня в ней содержится ответ на вопрос, каким я должен быть, если я — этнолог, и к чему должен стремиться, чему соответствовать. Вот она.

В 1871 году 25-летний Николай Николаевич Миклухо-Маклай предпринял экспедицию на Новую Гвинею, население которой тогда было совершенно не изучено. Этот колоссальный остров представлял собой огромное «белое пятно»: была более-менее известна и нанесена на карты береговая линия, а внутри неё находилось Неведомое, полностью избежавшее на тот момент контакта с цивилизацией. Достаточно сказать, что и сегодня во внутренних областях Новой Гвинеи существует ритуальное людоедство. И вот туда, на Новую Гвинею, Маклай направился, — как раз затем, чтобы увидеть и изучить тех, кто сохранился в состоянии «полной нетронутости».

Через несколько дней после своей высадки на берег он собрался в ближайшую деревню, познакомиться с папуасами поближе. Подумав, решил оставить оружие дома, в хижине, но не забыл взять с собой записную книжку и карандаш. Войдя в деревню, он был в тот же миг окружён толпой воинственно настроенных папуасов, угрожающе размахивающих копьями, — явно не с дружескими намерениями. Маклай писал позднее, что был сам поражён своей реакцией: он неожиданно лёг на землю и… мгновенно уснул, — то ли от психического перенапряжения, то ли ещё от чего. «Но если уж суждено быть убитым, то всё равно, будет ли это стоя, сидя, лёжа на циновке или же во сне. Далее я подумал, что если бы пришлось умирать, то сознание, что при этом 2, 3 или даже 6 диких также поплатились жизнью, было бы весьма небольшим удовольствием. Был снова доволен, что не взял с собою револьвера» [1]. Сказать, что папуасы были изумлены и потрясены, — значит ничего не сказать. Он нас не боится: он засыпает, не обращая внимания на наши копья! Да он вообще не человек! Он — бог: наверное, он к нам с Луны спустился! Проснувшись через несколько часов, Маклай увидел, что вооружённой толпы нет: все разошлись, осталось только несколько наиболее любознательных, которым очень хотелось не упустить момент и посмотреть, как бог будет просыпаться...

От этой картины — антрополог, мирно спящий в кольце воинственно кричащих туземцев, — веет такой идиллией, таким дивным XIX веком, что остаётся только позавидовать: никто из нас такого не увидит уже никогда.

Мне довелось как-то услышать от одного из моих университетских учителей, что эта история — легенда, сочинённая самим же Маклаем. Что он любил сочинять про самого себя легенды и распускать их, и это — одна из них. Что ж, пусть хотя бы и так: она настолько красива, что в неё невозможно не поверить. Да и всей своей короткой жизнью (он прожил всего 42 года), всей своей стилистикой полевых исследований и общения с теми, кого ему довелось изучать, Маклай доказал: с кем другим, а с ним такое вполне могло случиться. Так было, в это верится.

Так что же такое этнология? Она и впрямь представляет собой «контактную зону» на стыке стольких разных областей научного и околонаучного знания, что обычный средний не-этнолог поневоле и с законным основанием задаётся таким вопросом. Кто хочет, может попробовать поостанавливать на улице прохожих: каждый сумеет ответить на вопрос, что такое история, география, биология, философия, психология, культурология, социология, политология (всё это — то, на стыке чего существует этнология), — но на вопрос об этнологии вам кое-как ответит один из десятка, в лучшем случае – двое. И тут хотелось бы вновь привести одну историю. На сей раз — смешную, хоть и поучительную.

Летом 2003-го собирался я в Сибирь, в экспедицию. И за несколько дней до моего отъезда беседуем мы на кафедре с моим научным руководителем обо всём таком, что мне предстоит. Я и говорю:

— А неплохо бы, знаете, снабдить меня верительной грамотой, что, мол, направляется такой-то туда-то с научными целями, ну и так далее, — как вы думаете?

Правильно, говорит. Мало ли, местная милиция или ещё кто. Так что давайте, сочиняйте, мол, потом наберём, распечатаем, подпишем и университетскую печать шлёпнем, чтобы всё честь по чести.

И я начинаю так это за непринуждённым разговором сочинять и набрасывать на бумажке. Закончил, прервал разговор, прочёл:

— «… направляется… с целью этнологического исследования туда-то и туда-то… просьба оказывать посильное содействие…»

— Стоп, — говорит, — а вот это, насчёт этнологического, уберите и замените на более понятное, поняли? Типа: «для изучения культуры и быта местного населения». Чем понятнее, тем лучше, ясно?

— Да почему же, NN? Ведь наоборот, чем непонятнее, тем лучше: больше простора для свободы действий!

— Не всегда, знаете: а вот не хотите ли случай из моей собственной практики.

И вот что я услышал.

«Путешествуем это мы по Эвенкии в одна тысяча девятьсот лохматом году, ещё при коммунизме. Приходим в село, я первым делом направляюсь в сельсовет: представиться, познакомиться и всё такое. Захожу: сидит за столом председатель — здоровенный мужик, эвенк, классическая монголоидная физиономия — как из морёного дуба вырублена… Я здороваюсь и говорю: так, мол, и так, из Москвы, из МГУ, этнологическая экспедиция, вынимаю бумажки… Он сидит и молчит, будто ничего не было. Ну, я тоже помолчал минутку, думаю: может, в самом деле не понял чего, не расслышал. И повторяю всё ещё раз, практически слово в слово. Эффект — тот же самый: сидит никак не реагируя, и физиономия — тоже абсолютно неподвижная, но при этом мрачнее тучи! Я уже чувствую, что у меня ум за разум заходит: что такое, в самом деле, — мистика какая-то… Вроде, не пил, — сплю, что ли?.. И решил всё же в третий раз попробовать. Но заезжаю чуть с другой стороны: вместо этнологической экспедиции сказал насчёт изучения жизни местного населения. И тут он вдруг резко оживает и спрашивает:

— Постой, так вы не по комарам?

Да нет, говорю, какие комары, мы людьми интересуемся. И тут — волшебная перемена: он, осветившись улыбкой, вскакивает из-за стола, тянет свою лапищу здороваться, хлопает по плечу и чуть ли не обниматься лезет со словами:

— Добро пожаловать, дорогой, будьте гостями, живите сколько хотите, смотрите, изучайте, всё для вас сделаем, покажем, расскажем!.. — ну, и дальше в том же духе.

Я, придя в себя, потребовал, естественно, объяснений. И вот что услышал. Оказывается, за два года до того были у них летом московские энтомологи, разрабатывавшие новый репеллент: привезли с собой опытный образец, испытать в полевых условиях. Нашли места массового комариного выплода и побрызгали. На следующее лето комаров стало ощутимо меньше. И вроде порадоваться надо: они в тех местах житья никому не дают. Но убавилось не только комаров: в реке рыбы не стало, потому что не стало комариных личинок, которых мальки едят! А местные живут тайгой да рекой, без рыбы никак… Короче, всё село заточило на всех энтомологов на свете большой зуб. А ещё через год мы приезжаем, я захожу в сельсовет и радостно рапортую: мы этнологи, встречайте! — ну, председатель обознался малость: ага, одна компания, мало те напакостили! Бывает…

Так что сделайте-ка поправочку в своей верительной грамоте, а то понять могут всяко».

Итак, как же мы можем сформулировать основную проблему современной этнологии, зная, что этнос (греч.) — это народ, племя, толпа [2]? Сделать это очень просто. Не прибегая ни к каким специальным терминам, на обычном бытовом языке сформулируем её так:

«За десятилетие папуас может полностью отойти от традиционного представления о космосе, принятого в его племени, пройдя при этом несколько этапов. Так, миссионер может убедить его, что источником могущества белого человека является Библия... Через пять лет папуас уже голосует за кандидата в депутаты палаты представителей, становится совладельцем грузовика и узнаёт о высадке человека на Луну, которую он ещё десять лет тому назад воспринимал как тотемное божество. Остаётся загадкой, как человек может справиться со столь хаотичными сдвигами в области сознания и не сойти при этом с ума?» [3].

Вот, по сути, вопрос, на который должна ответить наука этнология. Будет найден ответ на него — отыщутся ответы и на многие другие вопросы.

Если всё же попытаться выделить основные проблемные поля современной этнологии, то получится, например, такой перечень:

  • что представляет собой этническая картина мира (иначе говоря: какова география сегодняшнего расселения этносов);
  • каковы механизмы её изменения (продолжая сказанное в скобках: как она, эта география, изменялась, изменяется и будет изменяться; здесь, быть может, речь идёт и о попытке выделить и сформулировать некий универсальный закон, который определял бы такие изменения не только в прошлом, но и в хотя бы недалёком будущем, то есть давал бы возможность хотя бы чуть-чуть спрогнозировать, «забежать вперёд»);
  • как носитель той или иной культуры адаптируется к изменениям, происходящим в мире («почему-тот-самый-папуас-не-сходит-с-ума»);
  • как к этим изменениям адаптируется общество, социум, в котором он живёт («как-не-сходит-с-ума-всё-папуасское-общество»: он делается в нём полным изгоем, или же оно само тоже адаптируется так, чтобы его по крайней мере терпеть, и каким именно образом это происходит);
  • как человек воспринимает окружающий мир;
  • каковы пределы гибкости и подвижности этнической традиции;
  • что в сознании членов этноса остаётся неизменным в любых обстоятельствах, что отбрасывается, что видоизменяется и как;
  • есть ли в этнической культуре неподвижные участки, «жёсткие стержни», которые удерживают всю структуру, предохраняя её от распада в периоды бурных общественных процессов; и т.п.

Поток этих проблемных вопросов в поле зрения этнологии всё нарастает. Определения, даваемые науке этнологии, не успевают их учитывать. Поэтому, определяя этнологию, можно сказать: она изучает все проблемы, связанные с жизнью этноса. Попробуем перечислить некоторые из этих проблем, от более традиционных к менее традиционным, новым, отнесённым к этнологии недавно:

  • материальная культура народов;
  • их ритуалы, обычаи, верования;
  • их системы родства;
  • их социальная и политическая структура (семейные отношения, отношения власти и т.п.);
  • поведенческие системы, присущие разным народам;
  • их системы воспитания;
  • сравнивание комплекса культурных черт различных народов;
  • динамика изменений культурных черт того или иного народа;
  • психологические особенности различных народов (этноментальности);
  • их системы жизнеобеспечения, адаптации к природной среде (этноэкология);
  • сравнение картин мира различных этносов;
  • особенности межкультурных контактов;
  • этногенез;
  • причины возникновения и распада этносов;
  • расселение народов;
  • демографические процессы в этносах;
  • экономическое поведение членов того или иного этноса;
  • этнолингвистика;
  • становление и развитие традиций;
  • проблемы этничности, тесно связанные с идентификацией и самоидентификацией; и т.п.

Этот список неполон, однако и его вполне достаточно, чтобы бросилось в глаза: проблемное поле этнологии невероятно широко. Многое из перечисленного изучается и другими науками, так что их сферы как бы пересекаются. В особенности же это относится к антропологии, социологии, культурологии, политологии и этнографии.

Попробую сказать вкратце о каждом из пересечений этнологии с этими науками.

Этнология и антропология. (Антропология — буквально и дословно «человековедение»). Практически никакой установившейся грани между ними нет, их названия часто используются как взаимозаменяемые. И всё-таки это не синонимы. Этнология шире антропологии. В поле зрения антропологии никогда не попадали проблемы этногенеза, этничности, расселения народов и демографических процессов.

Этнология и социология. Этнология и культурология. Этнология занимается проблематикой этих наук. Однако, если их интересуют общесоциологические, общекультурные, общеэкономические закономерности, а поправки на специфику, самобытность и уникальность каждого конкретного этноса они не делают, то этнология учитывает всё это. Так, социология констатирует, что этническая община мигрантов в условиях мегаполиса находит себе некую социопрофессиональную нишу и занимает её, — и на этой констатации социология останавливается. Этнология же интересуется, почему, например, именно азербайджанцы в Москве нашли себе специализацию в виде именно рыночной торговли (организации и контроля над нею), а именно украинцев часто можно встретить среди именно водителей столичного общественного транспорта, почему именно айсоры (ашуры) ещё лет сорок назад занимались в Москве исключительно именно ремонтом и чисткой обуви, а именно корейцы сосредоточили в своих руках именно зеленную торговлю в мегаполисах США.

Что же до культурологии, то её у нас очень часто путают с искусствоведением и историей искусства: выходят книги, в том числе учебники, под названием «Культурология», а внутри о культурологии — в лучшем случае пара слов, а всё остальное — о живописи да о скульптуре. Но сводить культуру только к искусству — глубочайшее заблуждение (хотя и оно является её очень малой частью): культура — это вообще всё, что делают люди, притом, как правило, неосознанно. Это — паутина «притянутых за волосы» на первый взгляд смыслов, кодов и символов, которые люди сами для себя изобрели и продолжают изобретать, притом забыв об их изначальном значении и соблюдая их «по инерции», и сами же, запутавшись в этой паутине, не могут из неё выбраться и даже представить себе, что можно делать как-то иначе, пока не увидят другую культуру, в которой делается иначе. Это — способ (свой уникальный в каждой конкретной культуре) жить, чувствовать, мыслить, верить. Почему, к примеру, живому человеку у нас полагается дарить только нечётное количество цветов, а мёртвому — только чётное? Почему покойника можно нести только вперёд ногами, а живого — вперёд головой? Почему ещё лет тридцать назад жестом сдачи на милость победителя были поднятые вверх руки, но буквально у нас на глазах «руки вверх!» начинают постепенно заменяться на «руки за голову!»? Почему у нас женщины подводят глаза так, чтобы придать им раскосость, а среди женщин Юго-Восточной Азии периодически вспыхивает повальное увлечение косметическими операциями по удалению их природной раскосости? Как бороться с жестокими и уродливыми ритуалами в солдатской казарме и тюремной камере-«малолетке»? Почему публично произнесённые выражения вроде «замучаетесь пыль глотать» или «приезжайте к нам и вам сделают такое обрезание, что у вас уже ничего больше не вырастет», которые в любой западной стране поставили бы крест на государственном лидере, у нас в России срабатывают на рост его популярности? Ответы на эти и ещё очень-очень многие вопросы пытается искать культурология, потому что всё это — тоже культура. Но культурологии совершенно всё равно, чем заниматься: повседневной жизнью современной подмосковной деревни, бытом советского рабочего или традиционной культурой индейцев навахо. Этнология же делает куда больший упор на изучение именно этнического в культуре. Этнолог чаще едет за тридевять земель изучать иной народ, чем культуролог: тому можно и вовсе безвылазно работать всю жизнь в своём родном городе, наблюдая и анализируя окружающее. Впрочем, грань между ними очень размыта: культурология — это почти двойник, почти клон этнологии (или наоборот, или вообще «на равных правах», поскольку установить тут первенство очень непросто). Так, в современной американской науке термин «этнос» малоупотребителен: вместо этого там часто пользуются термином «культура». Если об американском учёном известно, что он занимается культурной антропологией, то это означает, что по-нашему-то он этнолог: нюансы — микроскопические.

Одним словом, этнология, культурология и социология имеют пересечения в предмете своего исследования, но каждая изучает этот предмет со своей стороны, заимствуя при этом выводы и достижения друг друга.

Этнология и политология. Попытки описания характеров различных народов продолжаются от древности и по сей день. Такие описания недолго оставались просто занимательным чтением. Они систематизировались и уже в Римской империи сделались базой «искусства управления народами», служили пособием для властей по вечно актуальному национальному вопросу, а также по политике внешней, приграничной. Традиция такого целенаправленного изучения из соображений политических была доведена до совершенства в Византии, в частности в труде императора Константина VIII Порфирогенета (X в.) «Об управлении империей». Ведь внешняя политика Византии строилась, в первую очередь, как политика приграничная, а потому предполагала манипулирование племенами и народностями. Для этого считалось необходимым знать их психологические особенности и «модели поведения», как сказал бы современный этнолог. «Византийцы тщательно собирали и записывали сведения о варварских племенах. Они желали иметь точную информацию о нравах «варваров», об их военных силах, о торговых сношениях, об отношениях между ними, о междоусобиях, о влиятельных людях и возможности их подкупа. На основании этих тщательно собранных сведений строилась византийская дипломатия» [4]. Разумеется, поступала так не одна только Византия, и можно смело утверждать, что в таком качестве этнология использовалась на протяжении всей последующей истории. Научная школа исследований «национального характера» зародилась в середине XX века в непосредственно политических целях, однако не столь строго научные, более эмпирические разработки в этом направлении велись задолго до того [5]. Не случайно сегодняшний этнолог более других языков нуждается в знании именно английского: выстраивая систему косвенного управления на подвластных территориях, великая колониальная империя активно использовала данные научных исследований, выступая заказчиком по отношению к учёным, которые их проводили; в результате в мировой этнологической литературе накопился колоссальный англоязычный пласт, который намного превышает написанное на любом другом языке и продолжает разрастаться опережающими темпами.

Наличие в этнологии политологического и политического аспекта — обстоятельство далеко не безобидное. Так, лет примерно около тридцати пяти назад в США прогремел скандал вокруг так называемого проекта «Камелот». Кратко суть событий сводится к следующему. За несколько лет до того ряду американских антропологов, как их там традиционно принято именовать, было предложено участие в некоей программе, которое сводилось к продолжению ими своих исследований и разработок, но на несколько лучших, в смысле финансирования и оплаты, условиях. Попытаться поподробнее выяснить, от кого исходит это предложение и на кого, а главное, зачем предстоит работать, никто, видимо, не озаботился. Как оказалось впоследствии, заказчиком было ЦРУ, а результатом проекта стал ряд кровопролитных гражданских конфликтов и государственных переворотов в странах «третьего мира», которые привели к установлению жестоких военно-полицейских режимов, призванных, по мысли американских стратегов, противостоять экспансии коммунизма. Эти перевороты были разработаны и инспирированы с учётом результатов научных этносоциополитологических исследований, которыми и занимались в рамках проекта «Камелот» благородные исследователи, не ведавшие, что творят и к чему пролагают путь своим заказчикам. Одним из последствий всей этой истории в научно-академической среде стала серия скандальных разоблачений, покаяний и позорных изгнаний из профессиональной корпорации тех учёных, кто оказался, зачастую сам того не понимая, вымазан в грязи и крови. Многие, каясь, публично клялись никогда более не работать на правительство или связанные с правительством круги, избегать любых контактов с ними. Но было и по меньшей мере одно куда более доброе последствие: разработка и принятие в США кодекса профессиональной чести антрополога, нарушение которого, по идее, должно ставить крест на общении проштрафившегося учёного со своими коллегами и на его профессиональной карьере в целом. Это нечто сродни «Клятве Гиппократа» у врачей: у тех и у других — «прежде всего не навреди», у тех и у других — не будь ни судьёй, ни палачом тому, кем занимаешься, а стремись к его благу, не пытаясь причислить его к правым или виноватым, только у врачей речь идёт о страдающем больном, а у моих американских коллег — об изучаемых ими племенах и народах. Следует сказать, что в нашей стране никакого писаного документа, соответствующего американскому кодексу профессиональной чести антрополога, пока не существует, хотя потребность в нём всё более очевидна.

Дальше приходится говорить о вещах очень неприятных и даже страшноватых. Всем известно, что историю частенько называют проституткой на службе у политики. К стыду и великому сожалению, для этого есть основания: любая государственно-политическая власть всегда пытается прибавить себе легитимности и респектабельности путём искажения и передёргивания истории. Она даёт историкам заказы на обслуживание себя, власти, путём такого искажения, — а историки, как это ни стыдно, нередко на эти заказы «клюют». И их тоже можно пусть не оправдать, но понять: выбор-то очень непростой. Ведь на одном конце — «пряник» (и тут власть бывает очень изобретательна: кого не купишь деньгами, того можно купить, к примеру, перспективой безоблачной научной карьеры), а на другом — «кнут», и это вовсе не обязательно гибель в лагере: часто оказывается достаточно поставить человека перед угрозой отстранения от любимого дела, — а он же профессионал, он больше ничему в жизни не учился и ничего больше не умеет, а надо самому как-то жить, кормить семью… и т.д., недостающее вписать. Об этой коллизии очень кратко, точно и ёмко сказал Игорь Губерман:

Многие из тех, кто не продались, — это те, кого не покупали.

Кто-то из людей пишущих — не то учёный, не то журналист, — высказался однажды с похвальной честностью: вовсе не уверен, что я вообще не продаюсь, просто мне ещё ни разу в жизни не предлагали мою настоящую цену. Это стоит попытаться себе представить: когда в кабинет к полуголодному — в нашей сегодняшней стране! — учёному входит некто и предлагает ему такие деньги, которых он никогда и вообразить себе не мог, — легко ли отказаться? Или когда предлагаются не деньги, а то единственное место, положение, которому по своему профессиональному уровню соответствует этот учёный, но которого он сам, без связей, денег и тому подобного, никогда бы не достиг? «Ты сначала только чуть-чуть измени своей науке, а потом будешь всю жизнь продолжать честно ей служить, только имея для этого такие возможности, какие тебе до сих пор и не снились», — поди не клюнь на такое предложение! Единственным-то предательством дело, конечно, не ограничится, «одно маленькое» неизбежно потащит за собой цепь крупных, так что от служения научной истине ничего не останется, только вспомнить об этом в нужный момент и не поддаться соблазну — очень непросто.

Всё это говорилось сейчас об исторической науке. Но к этнологии всё сказанное относится сегодня вдесятеро сильнее. Нравится нам это или нет, но уже довольно давно миром правит национализм, вернее — множество разных национализмов. Наивысшим критерием легитимности государственно-политической власти сегодня в мире в целом принято считать соответствие государственно-политических характеристик характеристикам национальным. (При этом далеко не всегда и не везде нация понимается в современном «западном» смысле — как «нация-гражданство»: очень часто — и как «нация-этнос», то есть, есть некий господствующий народ, по отношению к которому все прочие народы занимают в государстве подчинённое положение, и т.п.; это — отдельная песня, очень долгая и невесёлая, которая выходит за рамки маленькой популярной статьи). Ну, например: государственные и национальные границы должны совпадать, власть и население государства, которым она правит, должны иметь одинаковую национальную принадлежность, и ряд других соответствий, без которых власть будет вынуждена постоянно наталкиваться на массовое недоверие и неприятие со стороны своих подданных, и бороться с переменным успехом с таким отношением. Полтысячи лет назад западным миром правила религиозная идея: в те времена такую же непристойную задачу обслуживания власти выполняла теология. Несколько десятилетий назад нашей страной правила идея классовой борьбы как движущей силы истории, и тогда таким же занятием — когда грязноватым, а когда и опасным, — была в СССР историческая наука. Сегодня же в головах большинства населения мира царят националистические подходы, лозунгами национальной справедливости и национальных интересов прикрывается большинство политических действий, — и поэтому постоянной политизации всё сильнее и сильнее подвергается этнология. Каждому из нас приходилось слышать или читать наукообразные и при этом совершенно идиотские рассуждения насчёт «особой роли» русского народа в мире, его «избранничества», необходимости привилегированного «особого статуса» для него в России, и прочую чушь в том же роде... Лично мне как-то довелось наткнуться в одном журнальчике на такое рассуждение: дескать, русские — древнейший народ на Земле, они были современниками динозавров и уже в те времена создали основы культуры и государственности, а потом дали эти основы всему остальному населению Земли, рассеяли их, и отсюда — название «Россия» («рас-сеять» — «Рас-сея» — «Россия»). Подобный бред не уникален: на него сейчас очень много где в мире есть спрос и заказ, выходит куча соответствующей литературы, от псевдонаучной до вовсе погромной. В одних таких писаниях доказывается, например, что осетинский народ — древнейший очаг культуры на Северном Кавказе, в других — археологический возраст чеченцев «удревняется» по меньшей мере на тысячелетие, в третьих — доказывается, что Адам говорил по-ингушски... «Новая историческая хронология» Фоменко и Носовского — это цветочки по сравнению с теми атаками, которым подвергается этнология со стороны современной политики.

Даже такой, казалось бы, далёкий от злобы дня сегодняшнего раздел этнологии, как история первобыта и первобытная антропология, может оказаться очень небезопасным. Знакомые с творчеством писателя Юрия Домбровского помнят, конечно же, его великолепный роман «Обезьяна приходит за своим черепом». Исследователь, нашедший череп древнейшего человека, спокойно и неторопливо занимается его изучением; дело происходит во Франции в 1920-е — начале 30-х годов. Он начинает публиковать в научной периодике результаты своих исследований, и его итоговая публикация именуется «История раннего палеолита в свете антропологии (к вопросу о единстве происхождения современных человеческих рас)». Книга имеет мировой успех, и в 1933 году, вскоре после прихода Гитлера к власти в Германии, экземпляр её торжественно сжигается на площади в Берлине: понятно, что идея единства человечества — кость в горле для нацистов. Известие об этом её автор принимает как признание его научной честности и великую честь. А затем в немецкой научной периодике начинают появляться всё более настойчивые сомнения в его профессиональной добросовестности: дескать, не исключено, что почтенный герр профессор просто хорошенько поманипулировал над черепом человека современного типа. Он со всё нарастающим раздражением отвергает эти сомнения, так же открыто, тоже в научной периодике: его знают во всём мире, его научная репутация безупречна, для него нет ничего дороже честного имени учёного. Всё это происходит на фоне разгорающейся войны в Европе, которая вот-вот докатится и до Франции. В конце концов в очередной статье в немецком антропологическом журнале ему в издевательских тонах рекомендуют повысить свой научный уровень, изучив нацистскую расовую теорию. Прочитав это письмо и наконец выйдя из себя, он пишет и публикует большую работу, в которой не оставляет от этой теории камня на камне. После этого ему приходит из Германии маленькая посылка: кусок верёвки, свёрнутый в петлю, и короткая записка: «На ней вас повесит первый немецкий офицер, перешедший с нашими войсками через границу»...

Короче, современная этнология — штука очень неспокойная политически, об этом приходится не забывать. Когда я впервые это понял и прочувствовал, мне было очень неприятно, и, возможно, это повлияло на мой выбор более узкой научной специализации. Выбери я в качестве такой специализации русских или евреев, или практически любой из народов Кавказа, или какой-либо другой народ, уже «доросший» до политической стадии своего существования, — мне неизбежно пришлось бы заниматься и всеми вот такими вот дурно пахнущими аспектами, вернее — их анализом и борьбой с ними. Но мне хочется заниматься вещами более приятными и более научными, объективно существующими, а не распутыванием всяких дурацких и опасных мифов. Так что я выбрал себе в качестве специализации малочисленные народы Сибири и Севера. Они не только фантастически интересны как объект изучения. Кроме того, они всегда находились, по причине своей «отсталости», на «ДОполитической» стадии, и они вряд ли смогут когда-либо превратиться в достаточно мощную и агрессивную политическую силу — уже хотя бы из-за своей малочисленности. Но в целом, процесс политизации сегодня затрагивает в той или иной мере все народы, и ни одно на свете племя не в состоянии избежать его полностью.

Этнология и этнография. Вопрос об отношениях между этими науками — на редкость интересный и непростой.

Современная этнология, большей своей частью, выступает в таком качестве: вырабатывает способы систематизации, обобщения и истолкования этнографического материала. Таким образом, современная этнология даёт этнографии концептуальный, теоретический аппарат. Этнография же как таковая — наука в основном описательная, и этнология является её теорией. (Точнее, здесь должна идти речь о множестве разных теорий). Этнографические описательные материалы, собранные «в поле», – это для этнологии либо средство проверки её теоретических концепций, либо, чаще, средство их доказательства, некое информационное сырьё для объяснений и интерпретаций.

Интересно отметить, что в конце 1920-х гг. в советской этнографической науке возобладало отрицательное отношение к этнологии, хотя этнография и этнографы в те же самые годы пользовались в нашей стране огромным авторитетом. Это и понятно: советская власть нуждалась в профессиональной этнографической (как и хозяйственно-экономической, и социологической, пусть это название и не употреблялось тогда) экспертизе. Перед этнографами была поставлена вполне конкретная задача государственной важности — в кратчайшие сроки всесторонне обследовать «отсталые» народы бывшей Российской империи и дать власти рекомендации: как втащить их в коммунизм предельно быстро и с минимальными издержками. В первую очередь это касалось наиболее «отсталых» — коренного населения Сибири и Севера: не случайно именно в те годы существовал при руководстве страны влиятельный и всеми уважаемый Комитет Севера. Но вот этнологии повезло меньше. В 1929 г. на совещании этнографов был высказано мнение, ставшее официальной позицией: «Поскольку этнология претендует на звание отдельной от социологии дисциплины, она должна быть признана не чем иным, как буржуазным суррогатом обществоведения» [6]. Кстати, наша кафедра на истфаке МГУ именуется кафедрой этнологии уже давно, но вот в «вывеске» кафедрального стенда объявлений слова «кафедра этнографии» заменили на «кафедра этнологии» не то в 1999-м, не то в 2000-м. Никакого особо глубокого смысла в этом, думаю, нет, просто все у нас и так знают, чем одно отличается от другого, а стенд с прежним названием сохраняли «по старинке», из любви к традиции: он никому не мешал, пока не обветшал до неприличия.

Так вот, этнография собирает «в поле» конкретный фактический материал, отвечающий на вопрос «как?»: как у такого-то народа происходит то-то и то-то? Этнология же сочиняет объяснительные теории, претендует на то, чтобы дать с умным видом ответ на вопрос «почему?». Сочинив такую теорию, этнолог запускает руку в мешок с фактами, которые собрал «в поле» этнограф. Дальше возможны два варианта. Если этнолог относится к своей теории с достаточной научной чистоплотностью (а не как мать к своему ребёнку, которого она считает самым-самым уже на том только основании, что это её ребёнок), то он не станет эти факты как-то отбирать, а постарается вытащить их побольше и какие попадутся, и честно посмотреть, соответствует ли им его теория. Во втором же случае он выберет те факты, которые сами соответствуют его теории, и использует их для её доказательства, проще говоря — «подгонит решение под ответ», который ему заранее известен. Разумеется, вовсе не факт, что этот ответ — правильный: это он, этнолог, воображает, будто он правильный, а в действительности — это ещё проверять и проверять. Но как раз этого-то этнолог и не делает: этнографические факты для него — не средство проверки его теории, а средство её доказательства.

Теперь надо учесть, что в реальности этнограф и этнолог (и, кстати, антрополог тоже) — это, как правило, один и тот же человек, — и тогда делается понятно, какой теоретический разброд и пир субъективизма царит в современной этнологии. Оказываясь «в поле», исследователь всякий раз обязан забывать всё, чему его учили и даже до чего он сам когда-либо додумался, — чтобы увидеть не то, что ожидает и хочет увидеть, а то, что есть в действительности. Это невероятно сложно и, пожалуй, невозможно, хотя стремиться к этому необходимо, иначе грош цена такому «учёному». Не случайно в подготовке этнолога так важна философия, особенно такие её разделы, как теория познания, методология научного поиска и т.п.. Не случайно в современной этнологии существует великое множество научно-теоретических школ и направлений, всякого рода «измов»: эволюционизм, диффузионизм, социологическая школа, функционализм, психоаналитическая школа, структурализм, символическая антропология, школа исторической этнологии, этнопсихологическая школа, культурный релятивизм, конструктивизм, инструментализм, неоэволюционизм, постмодернистская школа… Ни одно из них не объясняет имеющиеся этнографические факты и наполовину, а никакой более-менее универсальной теории, чтобы она работала хотя бы в большинстве случаев, сегодня не существует. Так что вопрос «кто же из них брешет?» был бы по-детски наивным: одновременно все и никто, каждая школа видит колоссальный пласт фактов под своим углом зрения, а универсального и всеохватного взгляда — нет. Маловероятно, чтобы такой взгляд появился когда-либо в будущем: слишком пестра фактическая картина жизни разных народов, а отойти от неё подальше, чтобы отдельные мазки не мешали увидеть какие-то общие черты и мотивы, — некуда. Наверное, здесь следует говорить о некоем принципе взаимодополняемости: что не получается объяснить в рамках одной концепции, то можно попытаться объяснить, исходя из другой. К счастью, этнологи, принадлежащие к разным научным школам, как правило, сознают ограниченность своих теоретических позиций и вполне дружелюбно и плодотворно общаются между собой. Вообще, их на свете в целом не особо много. Где-то их побольше, как, скажем, в США, где-то поменьше — к примеру, у нас или в Японии, — но в целом их столько, что не будет большой ошибкой сказать: все друг друга знают и друг с другом дружат, хотя бы заочно, на расстоянии. Всякие политизированные фальсификаторы науки и погромщики сюда не относятся: речь идёт о честных учёных.

Следует оговориться, что сегодня в нашей стране особо резкой грани между этими науками — этнология/этнография/антропология, — не проводят. Разумеется, специалисты знают, чем одно отличается от другого, но сами же постоянно оговариваются, что граница — условна и размыта. Так что, разобрав подробно эти отличия, можно без всякого ущерба для смысла говорить о них всех вместе, «в одном флаконе», так что если далее в каком-то месте будет употребляться какое-то одно из этих названий, то предполагается, что оно может быть заменено любым из двух остальных.

Понятно, что исторически, ретроспективно этнология является изобретением чисто западным, европейским: вспомнить хотя бы те потребности и возможности, которые имели в своё время великие колониальные державы. Но вот вопрос: где есть этнология и этнологи сегодня, в наши дни? Ответ, казалось бы, лежит на поверхности: как и любая наука, всюду, где позволяют условия, в частности — финансирование. Ясно, что, к примеру, большинству государств Чёрной Африки, где не стихают кровавые и разорительные вооружённые конфликты, попросту не до этого, как и вообще не до науки. Ясно, что в сегодняшней России профессиональных этнологов, т.е. тех, кто, получив соответствующее образование, работает по нему, тоже не особо много: явно недостаточное финансирование подталкивает искать средства к существованию в иных сферах, так что этнология частенько вытесняется в область неоплачиваемого «хобби». Поставим вопрос иначе: во всех ли государствах мира, где этнология могла бы, по идее, безбедно существовать, она сегодня существует? До какого-то момента я, особо не задумываясь, безоговорочно отвечал себе на этот вопрос «да», — пока не довелось разговориться с однокурсницей-японкой. Случай уже сам по себе весьма забавный: настоящая японка из Токио, освоившая дома в совершенстве русский язык и приехавшая за тридевять земель в Россию — учиться на кафедре этнологии истфака МГУ; мы вместе, с разницей в пару часов, защищали наши дипломы. Разумеется (коллеги как-никак!), я поинтересовался, познакомившись: а по чему конкретному хочется специализироваться и далее этим заниматься? Оказывается, ислам и исламская культура: в современной Японии вообще идёт всплеск интереса к этой теме. А что, в университетах Японии невозможно по всему этому специализироваться, что приходится ехать так далеко? Ответ был для меня совершенно неожиданным. Оказывается, у них там этнография вроде как и существует, «в законе», но имеет совершенно иной смысл, чем на Западе или, к счастью, у нас. Под этим названием у них подразумевается, как она мне объяснила (как-то самому поинтересоваться и проверить — случая пока не представилось), изучение СВОЕЙ японской культуры, быта, домашней утвари, поведения и т.п. в минувшие времена. К примеру, научная реконструкция повседневной жизни самурая и его семьи в эпоху сёгуната Токугава. Короче, изучение «себя, любимых»: то, что у нас в МГУ изучается на кафедре отечественной истории соответствующего хронологического периода. А этнографии как науки, изучающей других, — у них в Японии вроде как и нет.

Или вот ещё в том же роде. В начале осени 2002-го я заходил в школьную управу ЦАО Москвы: меня интересовало, не нужен ли в какую-нибудь школу преподаватель экспериментального курса для старшеклассников «Народоведение», разработанного незадолго до того нашей кафедрой. И встретил я там одного человека, сотрудника, с которым мы проговорили часа три подряд: буквально с пеной у рта он доказывал мне, что народоведение и сама этнография — это изучение СВОЕЙ родной культуры, быта, повседневной жизни и тому подобного, — ровно того самого, что, по словам моей японской коллеги, изучается под вывеской этнографии у них в Японии. Я попытался было спорить, — вижу, не получается: не слышит и не хочет слышать. Этот разговор впечатлил меня настолько, что через несколько дней я специально пришёл туда же и спросил методиста округа: это официальная позиция высокого начальства или личное мнение моего собеседника? — оказалось, слава Богу, что личное мнение.

Но тенденция к тому, чтобы ограничивать рамки моей науки только изучением «себя, любимых» и утверждать, будто больше в эту науку ничего не входит, либо, в лучшем случае, что всё остальное в ней второстепенно, — такая тенденция никуда не делась: она есть, она, по ряду признаков, в последние годы укрепляется в нашей стране, и она совсем не безобидна. Во-первых, это приводит к путанице и подмене, к насилию над наукой: как если бы ограничить всю физику только механикой, а всё остальное — термодинамику, электродинамику, оптику, ядерную физику…, — выкинуть как не заслуживающее внимания. Во-вторых, это есть результат той самой политизации моей науки, о которой уже было много сказано: на это есть заказ сверху, да и не только сверху, но и «сбоку» — от тех, кто, сам не являясь властью, ставит «себя, любимых» — свой народ — в центр мироздания.

Есть такая закономерность: народ, который относится к самому себе без истерики, со спокойной уверенностью, — такой народ может позволить себе заниматься кем угодно, кроме себя, — и наоборот. Американские этнологи занимаются любым народом мира, наши — в принципе, тоже; правда, их поле деятельности сильно сужено по сравнению с американцами, но в результате скудного финансирования, а не по каким-то идейным соображениям. Но вот найти, скажем, дагестанского этнолога, занимающегося кем-то другим, кроме народов Северного Кавказа (чаще — конкретно своего народа), или этнолога таджикского, сфера научных интересов которого располагается за пределами Средней Азии, — очень непросто. Такое впечатление, что этнологу, который живёт там и принадлежит к местному народу, просто ничем другим, кроме изучения собственного народа (или, хуже, сочинения мифов о нём), заниматься невозможно. Существует даже специальный термин — «индигенность»: индигенный этнолог — это этнолог, занимающийся изучением того самого народа, к которому он принадлежит. Хорошо это или плохо? Уверен, что плохо, и главная причина этого — в том, что невозможно изучать своих родных объективно, честно и без предвзятости: если даже ты сам на такое способен, то они тебе не позволят. Этнология/этнография/антропология — это когда русский занимается арабами, араб — китайцами, китаец — африканцами, африканец — евреями, еврей — армянами, армянин — американскими индейцами и т.д., можно продолжать до бесконечности. И вот самое точное, быть может, определение моей науки: этнология/этнография/антропология – это наука О ДРУГОМ И О ДРУГИХ, обо всех тех, кто не похож на тебя.

Это и есть то самое, за что я её люблю и почему мне, надеюсь, никогда не надоест ею заниматься.


______________________

[1] Миклухо-Маклай Н.Н. Путешествия на Берег Маклая. — М., 2001. — С. 33.

[2] Вейсман А.Д. Греческо-русский словарь. — СПб., 1894. — С. 370.

[3] Keesing R.M., Keesing F.M. New Perspectives in Cultural Anthropology. — New York, 1971. — P. 357.

[4] История дипломатии. — М., 1941. — Т. 1. — С. 98.

[5] В осн. по: Лурье С.В. Историческая этнология: Учебное пособие для вузов. — М., 1997. — Сс. 7 — 12.

[6] Этнография и смежные дисциплины. — М., 1994. — С. 68.

Мобильная версия © 2005–2017 «Ваш репетитор» – Москва 88005057283
88005057284